Александра Вавилина-Мравинская
Постоянная тоска, сосущая боль надежды на встречу, которой быть не может (подобно собаке на аэродроме, ожидающей улетевшего десять лет назад своего хозяина). Знаю, что это грех, ибо сказано в молитве: "Избави меня, Боже, от скорби, нужды и гнева". Как жить дальше?
Иду к полке с драгоценными записями (слава Богу, за морем наладили выпуск дисков с Мравинским), ставлю Восьмую симфонию Шостаковича, исполняемую Мравинским и ему же посвященную, - "Дорогому Евгению Александровичу..."
Слышу - проигрываю - всю свою партию, вижу каждое движение руки дирижера, каждое сменяющееся выражение дорогого мне лица...
После отзвучавших аплодисментов, как в кинокадре, живой, реальный Дмитрий Дмитриевич с детской улыбкой благодарно кланяется залу, с искренней радостью жмет руку дирижеру, а потом и нам - солистам, никогда о нас не забывая, прощая нечаянные погрешности - "блошки", как называл их Евгений Александрович.
А почему Восьмую? Можно любую: Пятую, с которой их свела судьба и которая осталась осиротело лежать на пульте возле опустевшего кресла; или Одиннадцатую, спетую Мравинским как пророческий плач по России, обреченной на вечную агонию (и прав, как всегда, - никогда еще это творение не было так актуально, как сегодня: опять кровь, незащищенность, бесправие и призывы к очередной бойне). Против воли возвращаюсь из всего заново потрясающего музыкального мира в нынешнюю реальность, в "музыкальную паузу".
Вероятно, сейчас и есть то переходное мгновенье, когда, по словам Е.А., "ушедшее еще не стало прошлым: есть кадры Бытия хоть исчезнувшие, но еще зримые, осязаемые и существующие в какой-то своей реальности (Дневник. 28.03.73. Репино).
Два десятилетия длится земная жизнь без Дмитрия Дмитриевича и почти десять лет без Евгения Александровича.
Они как бы ушли от нас, но след, оставленный ими, настолько глубок и реален, что невольно смягчается ощущение покинутости; зато во весь рост встает их гигантская значимость и взаимная нерасторжимость. Столь разные по своим природным свойствам, по мировосприятию ("Шостакович вне внешняго"), манере общения, они, тем не менее, имели много граней соприкосновения и в равной степени были нужны друг другу. Оба были доверчивы и потому часто претерпевали разочарования: оба становились настороженными, допускали до себя, казалось бы, верных людей и вновь натыкались на неискренность. Оба любили "меньших братьев" наших, знали все их повадки и общались с ними на равных; оба любили уютно "клюкнуть" по стопочке, и потом, смеясь абсолютно как дети, наперегонки сыпать наизусть цитатами из Гоголя и Лескова...
Правдивость и чистота, бескомпромиссность в достижении идеала, непостижимое трудолюбие и устремление к высшим творческим возможностям - таковы основные общие черты двух Музыкантов. Встреча их была предопределена свыше. Огромный мир носит композитор в замкнутом пространстве. Избавление от неизбывного звучания посланной ему музыки, от накаленного эмоционального состояния возможно лишь в единственной форме: нанести этот мир нотами-символами на чистый лист партитуры. Кого впустить в свой сокровенный внутренний мир? Кому довериться? Ведь в зависимости от того, в чьих руках окажется запечатленный материал, решится судьба выношенного, выстраданного музыкального детища: оно обретет бессмертие или забвение. Путь поиска скрытой истины в музыке обязан взять на себя Дирижер. Путь этот не легок. "Самовыражение", формальное, поверхностное прочтение, "отмахивание тактов" - это всего лишь имитация дирижерской деятельности!
"Сохраняя творческую возможность - ПРОЗРЕНИЕ - через и над материалом как таковым (сквозь материал). Истинное ПОЗНАНИЕ - есть преодоление материала" (Е. Мравинский. Записки, 1970).
В представлении Мравинского профессия дирижера чрезвычайно ответственна, миссия дирижера - быть посредником между автором (какой бы страны и эпохи он ни являлся) и слушателем, пришедшим в зал услышать подлинное; дирижер обязан быть широко образован, иметь огромный интеллектуально-эстетический кругозор, обладать знаниями в сопредельных искусствах - живописи, поэзии, театре, любить природу с ее законами формы и гармонии, быть наделенным художественно-ассоциативным воображением и познанием мира вообще. "И тогда это все надо уметь где- то собирать и фокусировать в очередной странице партитуры. Без этого проникновение в атмосферу сочинения не пойдет... Знание текста вещи не определяет Знание вещи. Что такое ноты? Это только красная нить мелодии, ЗАМЫСЛА, программы, которую композитор хотел выразить. Дирижер обязан прочесть эту мысль... И вопрос темпов, и вопрос техники и все остальные вопросы - они, в конечном счете, бывают успешно решены при правильно ощущенной атмосфере. Темп в первую очередь, потому что темп в себя включает и характер, и содержание, и образ - и ВСЕ...
Партитура для меня - это человеческий документ. Звучание партитуры - это новая стадия существования произведения. Может быть это индивидуально, конечно, но у меня и у кое-кого из моих коллег самое мучительное, самое тяжелое в нашем деле - это весь период подготовки до выхода из дома, домашнее вынашивание вещей - готовность партитуры.
На эстраду надо выйти в совершенно особом состоянии собранности и полного слияния с той вещью, которую ты выносишь. Это состояние наращивается в процессе работы, а не только с утра к вечернему концерту. Попадая во власть вещи, вы одновременно испытываете серию сомнений, проблем, задач; изо дня в день напряжение нарастает и духовный груз становится мучительным... Вот тогда и надо выйти к оркестру.
Симфония, если она по настоящему сыграна, всегда очень действенна. Она затрагивает чувствительные струны души современного человека, самые важные для сегодняшнего дня нравственные проблемы. Ведь симфоническая музыка подобна великой живописи. В ней ставятся коренные вопросы человеческого бытия. Исполнить симфонию - это пройти извилистый путь к Правде".
Богатство композиторской интуиции, артистический дар перевоплощения делали Евгения Александровича желанным исполнителем сочинений многих композиторов, искренне благодаривших за соавторство, понимание и подлинность. "Новых сочинений Мравинский играл много (29 отечественных авторов, чьи произведения он исполнял впервые. - А. В.), но играл лишь потому, что в тот момент что-то привлекало в них... С годами он становился требовательнее к себе и к музыке. Если он в зрелом возрасте видел меньше глубины и человечности в том или ином сочинении, чем раньше, то он оставлял его и искал новое. Это его Право... Зато, если чье-либо произведение попадает в его руки и он исполняет его, оно будет исполнено эталонно, сколько бы времени и сил ни понадобилось бы на работу над ним" (В.Салманов) .
Прекрасной иллюстрацией сказанному о сложном пути поиска Правды в искусстве служит письмо-исповедь Мравинского (от 14.XII. 1953) глубоко почитаемому и любимому им писателю М. Пришвину - мудрому философу и радетелю природы, - с которым была связана их многолетняя взаимная приязнь:
Многоуважаемый и дорогой Михаил Михайлович.
Результат работы, которую я делаю в жизни, возникает в непосредственном общении с "потребителем" - со слушателем. Как бы этот результат не был подготовлен, - в нем всегда есть элемент случайности, удачи и неудачи. В минуты своего рождения он связан с "хуже" и с "лучше".
В работе моей всегда сопутствует опасенье за неудачу, за "как бы не было хуже", за "надо, чтобы было лучше". А от этого в душе постоянно поднимает голову все мелкое, суетное... Кроме того, исполняя музыку перед слушателем, я должен прочесть ее убедительно, т.е. убежденно. А это возможно только после того, когда сделаешь вещь, ея тревоги, ея волнения - своими. Музыки же, созданной от Покоя, Ясности, от Молчания - очень мало. Я же всегда понимал и хотел Правду только в проникновеньи ради мудрости, т.е. ради Приятия и Покоя... Я не хочу тревоги, не хочу протеста ни с большой, ни с маленькой буквы... Вот почему я в работе своей, за редчайшими исключениями, бываю несчастлив.
Сейчас мне особенно трудно: готовлю к исполнению только что написанную Д. Шостаковичем Десятую симфонию. Произведение Великое по силе и глубине. Но тем более требующее от исполнителя полной отдачи себя, предельного вживания в мир тревог, грозной борьбы за утверждение. Произведение, судьба которого во многом зависит от меня, от моей удачи или неудачи...
Часы покоя, ясности, счастья в моей жизни связаны только с ПРИРОДОЙ. Но сейчас уйти к ней, отдаться Ея великому Волхвованию - нельзя: за окном мгла неба, мгла осклизших улиц, свинцовая осень Петербурга...
И вот, пишу Вам, чтобы еще, еще и еще раз сказать Вам спасибо: Ваши книги, Ваши слова, Ваша светлая воля к жизни и любви к ней помогают мне, поддерживают... И вечерами, после "выполненных дней", дают душевный покой и теплую дружескую ласку. Спасибо Вам, Михаил Михайлович. Пусть Великая Ваша воля к жизни на долгие годы даст нам всем радость сознания Вашего Бытия и Вашего творчества.
Уважающий Вас и преданный
Е. Мравинский
Прошу передать поклон Валерии Дмитриевне.
Не всегда Мравинский бывал первым исполнителем в премьерном смысле, но всегда был первым по существу.
"В нашей стране симфония [Седьмая] исполнялась во многих городах. В родном Ленинграде ею дирижировал К. Элиасберг. Москвичи ее слушали много раз под управлением С. Самосуда. Во Фрунзе и Алма-Ате симфонию исполнял Государственный симфонический оркестр, руководимый Н.Рахлиным. Я глубоко благодарен советским и иностранным дирижерам за ту любовь и внимание, какое они проявили к моей симфонии.
Но наиболее близко мне, как автору, она прозвучала в исполнении оркестра Ленинградской филармонии под управлением Евгения Мравинского" (Сибирь. "Учительская газета". 10.09.1942).
Так же было и с Одиннадцатой, когда автор горячо благодарил оркестр и Евгения Александровича за великолепное исполнение и за присланную запись этой симфонии (недавно представитель американского консульства г.Р. просил подарить ему Одиннадцатую симфонию в "эталонном" - сказал он - исполнении). Свежи в моей памяти кадры репетиций Пятнадцатой (первым ее исполнил Максим Шостакович). В десятом ряду пустынного зала Дмитрий Дмитриевич с Ириной Антоновной и Борисом Тищенко; напряженная атмосфера на сцене - волнуются все! В перерыве репетиции на обращение Е.А. к Д.Д., все ли его устраивает, какие нужны в исполнении поправки, не изменить ли темп? - "Нет, нет, нет, - все так правдиво, как во сне"... (1972, Ленинград).
Правда, на следующий день Д.Д. согласился на предложение Е.А. изменить нюанс в партии контрабасов и поставить вместо p mf. "Вы правы, Вы правы - это лучше". И занес это исправление в свою партитуру. Со слов Ирины Антоновны известно, что Шостакович относился к Мравинскому с огромным уважением и считал большим счастьем иметь такого исполнителя своих симфоний - лучшего себе не представлял. Поэтому не случайно на вопрос Герберта фон Караяна, на какую запись ему лучше ориентироваться при подготовке Десятой симфонии, Д.Д. посоветовал ему прослушать Мравинского.
В 1947 году в Праге чешским дирижером была поставлена Восьмая симфония. Скандальные рецензии сильно огорчили Д. Д. На реабилитацию сочинения ринулся вместе с автором Е. Мравинский. Титанический труд, терпение, убедительная интерпретация одержали победу. Чехи услышали гениальное сочинение в совершенном исполнении и воздали ему должное. Успех был огромен, а пресса отменная.
"С тех пор как судьба впервые свела 34-летнего дирижера и композитора, которому исполнился тогда 31 год, искусство оказалось счастливо обогащенным от того, что одновременно с творческим миром Шостаковича возник и жил своей самостоятельной жизнью творческий мир Мравинского, великого дирижера XX века. Каждый по настоящему великий артист непременно входит в жизнь с каким-то новым композитором, которого этот артист "открывает" и "несет" в течение всей своей творческой жизни.
Так Мравинский открыл для себя и для миллионов людей Шостаковича-симфониста. Он считается по праву лучшим и непревзойденным истолкователем его музыки" (А.Золотов. Листопад. 1978).
Во все годы своего творческого пути славил Мравинский гениального соотечественника по всей нашей стране: от Кишинева до Таллина, от Выборга до Томска, от Риги до Новосибирска. Концерты для москвичей, как-то особенно любивших и почитавших Мравинского, проходили всегда с триумфом и "миллионом роз". И всегда с музыкой Д.Шостаковича. В 1967 году на поездку по стране Мравинский откликнулся охотно, зная, как редко вдали от столицы соприкасаются люди с Большим искусством и как нуждаются в нем. Программу концертов Евгений Александрович составил сам: П.Чайковский, А.Глазунов, А.Лядов, С.Прокофьев и Д.Шостакович.
Поездку приурочили к 50-летию Октября, поэтому организационная сторона гастролей была достойна похвалы, хотя в стране и бытовали еще тогда различные спецталоны, спецпайки, привилегированные "столовки". За месяц до концертов в кассах не оставалось ни одного билета. Помню, как в Челябинске секретарю горкома Н.Н.Родионову ("сосланному" ленинградским начальством, но прежде всегда посещавшему концерты Мравинского) пришлось под "угрозой" не пропустить его самого, удовлетворить "ультиматум" жаждущих "духовного хлеба" открыть все двери театра. Открыли всё, что только открывалось, и мы с Евгением Александровичем проходили уже сквозь плотный и тесный коридор людей, пришедших на долгожданного Мравинского.
1970 год. Сто лет Ленину. После успешных концертов в Москве - поездом, мимо волжских городов, на Родину виновника торжества, в Ульяновск - с Двенадцатой Шостаковича. (Жаль, что такое искреннее и совершенное по форме произведение привлекло внимание только Е.А. Ведь не программа же здесь главенствует! - выделено авторами сайта) Симфонию приняли на "ура", аплодировали стоя и долго. ("Как ты думаешь, что побудило Митю вступить в партию?" - спросил меня Е.А. совсем по-детски просто и чисто. "Думаю, от желания помогать людям; ведь себе он, как и ты, никогда и ничего не просил, а "вхожесть" в кабинеты сильных мира сего, имея партбилет, значительно упрощалась. Да и вообще, по своей человеческой наивности решил, вероятно, что с наступившей "оттепелью" и партия приняла более теплый оттенок". )
В подлинном величии предстала музыка Шостаковича перед слушателями Запада в интерпретации Мравинского: прошествовала она по залам Вены, Берлина. Милана, Мадрида, Венеции…, неся людям правду и талант русского искусства. Тогда же были созданы бесценные (хочу надеяться на их сохранность) фильмы-концерты о Мравинском, с уникальными беседами и общением с ним выдающихся представителей искусства.
В 1974 году по телевидению шел показ фильма А.Золотова, где Евгений Александрович дирижирует Пятой симфонией. С последним аккордом симфонии в нашей квартире раздался громкий, настойчивый телефонный звонок: из Москвы звонил Д.Д., тоже прослушавший свое творение. Долго не мог Е.А. объяснить мне вразумительно, о чем говорил Д.Д. Только спустя какое-то время растроганный звонком Е.А. тихо произнес: "...сказал, что счастлив и за всё, за всё благодарен".
После успешных гастролей по Японии (1975), где имя Шостаковича и Чайковского произносят с придыханием и готовы слушать их музыку неустанно, мы с Е.А. уехали проводить свои летний отпуск в спасительную Усть-Нарву. Стоял погожий осенний день. Шли к морю, - мимо дачи Н.Рабиновича, в которой теперь жил большой друг нашего дома - скульптор и художник - Гавриил Давыдович Гликман. Он-то и пресек нашу прогулку страшной вестью: "Скончался Дмитрий Дмитриевич"... Ошеломленные возвратились домой, взяли такси и через опустевший Ленинград ночным поездом поехали к Нему - Великому и дорогому - проститься.
Онемело глядел Мравинский на спокойное величественное лицо Шостаковича, знакомое и родное до боли. - запоминал... В почетном карауле Е.А. не стоял, речей не произносил. А вот когда с последней горстью земли, брошенной в могилу, из Америки раздался волковский предательский "терробум", и, как в прежние времена, "наши" наложили вето на музыку Шостаковича - "не исполнять, не издавать!" - вновь, в который раз ограждает Мравинский Великую Музыку от гнусного шабаша: сезон 1975/1976 годов он посвящает Д.Д.Шостаковичу. Единственный в стране, исполняет он свои самые любимые сочинения: Пятую, Шестую, Восьмую, Десятую, Двенадцатую, Пятнадцатую и Первый скрипичный концерт. Партию скрипки блестяще играл Виктор Либерман. Е.А. считал, что Пассакалья в столь проникновенном исполнении этого скрипача явилась лучшей из всех, когда-либо сыгранных (прискорбно, что ленинградская радиостудия умудрилась уничтожить эту запись).
Дорого Мравинский оплачивал свою нравственную независимость. От планомерно изощренных наскоков "красных" и "серых" (своих, питерских) его спасали Природа, Музыка, Любовь, близкие друзья и Москва (в самом высоком понимании этого слова). 100-летний юбилей оркестра, поначалу было "расстрелянный" из Смольного "по чрезвычайным обстоятельствам" (не раскрытых по сию пору), тем не менее состоялся и в Москве, и в Ленинграде (своих юбилеев Е.А. не признавал, никогда не отмечал, и фестивалей своего имени не затевал). И как всегда звучал Шостакович, - "Брат по дням" (Е. Мравинский. Дневник. 1944). 1984 год. Германия (тогда еще западная) проводит фестиваль им. Д. Шостаковича. В программе фестиваля - постановка полного собрания сочинений композитора и монументальная выставка экспонатов и документов, связанных с жизнью Д.Д. Честь открыть это торжество оказана Мравинскому - лучшему интерпретатору музыки Шостаковича. Таково мнение мировой музыкальной общественности, а также культурмайстера доктора Шиллинга (Дуйсбург). Очень страдавший в тот период от астмы, Е.А.. преодолевая недуг, ради святого для него имени открывает фестиваль Пятой симфонией. На следующий день состоялся Концерт-Приношение: "Неоконченная" Франца Шуберта и Пятнадцатая Шостаковича. Исполнение музыки было столь впечатляющим, что зал, заполненный до отказа, испытал глубокое потрясение: по окончании симфонии в зале нависла мертвая пауза... Много раз выходил 80-летний Маэстро на сцену - поклониться благодарной за услышанное публике...
Последней симфонией, исполненной Е.Мравинским за рубежом, стала последняя симфония Д.Шостаковича. Пятнадцатая...
Догорающая свеча. Как печально ее неотвратимое угасание... Не дыша и не мигая, ловишь остановившимся взглядом последнее дрожание огонька; вот истаял он, и от темного обуглившегося фитилька потянулась вверх, туда, - в бесконечность - то-о-ненькая струйка дыма. - огоньковая Душа... Так видится мне последняя угасающая квинта - ля и ми - последней симфонии Дмитрия Дмитриевича. Пятнадцатой. Чистая, светлая, в нюансе mf, призывно зажглась она в начале пути симфонии, прозвучала сквозь счастливое течение и каменистые пороги реки человеческой жизни и отлетела morendo в Вечность Небытия...
"И смертное меня не тронет тление"...
Так они хотели. Так свершилось. Оба преданные чистоте, правде, красоте и друг другу. Они оставили нам неугасимый свет бессмертия - чистую квинту!
Р.S. О Симфонии Дмитрия Дмитриевича Шостаковича под роковым номером 13, о причине неисполнения ее Мравинским следовало бы спросить 35 лет тому назад у самого Евгения Александровича. Но этого сделано не было. Все домыслы "самых, самых близких Другов", мягко говоря, несколько ошибочны и несправедливы как по отношению к Д.Д., так и в отношении Е.А. тоже. Считаю своим долгом свидетельствовать об этой трагической правде в материалах, которые я готовлю к 95-летию Великого Музыканта - Е.А.Мравинского.
ИЗ ПЕРЕПИСКИ18.IХ.1941 Дорогой Евгений Александрович, вчера, под грохот зениток, в небольшой компании композиторов, Митя несказанно порадовал своим новым сочинением и сыграл две первых части Седьмой симфонии. Все напряженно слушали и горячо приветствовали это новое гениальное творение. За партитурой были: Г.Попов, Кочуров, Богданов-Березовский. Вспоминали Вас. Я давно собираюсь написать Вам: так пусто без Филармонии и концертов. 14 сентября все же состоялся оборонный концерт при переполненном зале. Митя играл свои прелюдии. Как Вы все доехали, устроились? Здоровы ли? Напишите пожалуйста. Как Вы знаете, Митя должен был выехать с Ленфильмом в конце августа, но эшелон не пошел. И он остался. Как я молю Бога, чтоб он сохранил его жизнь - что, надеюсь, нетрудно Вам понять. У меня в минуты опасности обычно вырастают крылья и помогают мне преодолевать невзгоды, но все же я становлюсь никуда негодной и плаксивой старухой. Дорогой, если мне не суждено Вас увидеть, примите мой низкий поклон за ту радость, которую Вы мне доставляли, и из-за чего стоило жить. Привет сердечный Елизавете Николаевне, и Ив[ану] Ив[ановичу] Соллертинскому и его семье. Враг бесчинствует сейчас в Ленинграде, но все мы пока живы и здоровы. Будьте здоровы и благополучны. Искренне преданная С.Шостакович
Р.S. Как доехал маленький Соллертинский? Софья Васильевна Шостакович - мать Д.Д. Шостаковича.
[телеграмма-молния =Мравинскому=] 20.I.1943 Запись 7-й симфонии необходимо провести Вашим управлением Приехать не могу Болен
Шостакович
[открытка] 6.II.1943. Куйбышев Дорогой Евгений Александрович, спасибо за письмо. Я уже поправляюсь и числа 12-го встану и начну учиться ходить. Болел я брюшным тифом. По мнению профессора М.Б.Когана, который меня лечил, я десять дней хворал на ногах и лишь когда стало невыносимо, обратился к медпомощи. Лежу я уже 23 дня. Лежа, слушаю радио. Репродуктор все время включен. По радио я узнал, что будут даны премии музыкантам-исполнителям. Немедленно была отправлена телеграмма, в которой я выдвинул Вас, Оборина, Софроницкого, Ойстраха, Даню Шафрана и Квартет им. Бетховена (я не знал, что премий будет 4). Когда совсем поправлюсь, то поеду в Москву, где буду энергично действовать. Привет Ольге Алексеевне* и Елизавете Николаевне. Вас крепко целую и благодарю за все. Д. Шостакович _________________________* Ольга Алексеевна - первая жена Е.А.Мравинского.
[открытка] 2.I.1945. Москва Дорогой Евгений Александрович. Спасибо большое Вам и Ольге Алексеевне за Ваше поздравление. Мы так же поздравляем Вас с Новым годом. Желаем здоровья, успехов, счастья, благополучия. Новый год ознаменовался у нас большим огорчением: заболел воспалением легких Максим. Сейчас дело идет на поправку, но переволновались мы ужасно. Здесь ожидают Вас в конце января. Я жду Вас с большим нетерпением. Мы в Москве мало избалованы хорошими симфоническими концертами. Поэтому Ваш приезд всеми любителями музыки ожидается с большим энтузиазмом. Если будете исполнять мою 8-ю, то хорошо было бы привезти трубача из Ленинграда. Видите, я уже поскромнел в своих желаниях, но трубач необходим, т[ак] к[ак]здесь Юрьев никуда не годится. Привет О[льге] А[лексеевне]. Крепко жму руку и целую Д. Шостакович Открытое письмоД.Д.Шостакович - профессор, лауреат Сталинской премии, заслуженный деятель искусств Е.А.Мравинскому - лауреату Сталинской премии, заслуженному деятелю искусств Работать, работать... Дорогой друг, поздравляю Вас с Новым годом! В эту ночь я мысленно беседую с Вами. Наша последняя встреча в ноябре на концерте оркестра Ленинградской филармонии, который под Вашим управлением исполнил мою Шестую симфонию, как бы еще больше укрепил нашу многолетнюю дружбу. Мне хочется в Новом году написать новое симфоническое сочинение, которое прозвучало бы в Вашем замечательном исполнении. Каждому автору дороги его исполнители. Последние годы я работаю главным образом над симфоническими и камерными сочинениями. Сегодня я выпью за Ваше здоровье, Евгений Александрович, и за здоровье Д.М.Цыганова, В.П.Ширин-ского, В. В. Борисовского и С.П.Ширинского, за первых и лучших исполнителей моего квартета. "Огонек", 1946, № 51-52 [открытка] 8.VIII. 1949. Комарово Дорогой Евгений Александрович. Я думаю, что дней через 7-10 я закончу свою ораторию*. Мне осталось дооркестровать полтора номера. Т[ак] к[ак] я часто езжу в город, то поэтому я и думаю, что дней в 7-10 это кончу. Вообще можно кончить скорее. Я уезжаю в Москву 25-го Августа. Хорошо бы до этого с Вами встретиться. Я предпочел бы устроить встречу у Вас на квартире, а не у нас на даче. У нас очень плохой рояль, и на нем противно играть. А еще очень хочется Вас познакомить с этим opus'ом. Привет всем Вашим. Жму руку
Д. Шостакович __________________________
* Речь идет об оратории "Песнь о лесах".
14.V. 1952. Москва Дорогой Евгений Александрович! На днях я ездил в Киев, где приобрел магнитофон. Мне попался очень хороший экземпляр. По возвращении в Москву, я решил использовать Ваш драгоценный подарок*. Это оказалось невозможным, т[ак] к[ак] мой магнитофон не берет продукцию, сделанную в радиокомитетах. В отчаяние я не впал, а позвонил Л. Когану. У него имеется великолепный магнитофон, который берет любую пленку. Я приехал к нему со своим магнитофоном и с его аппарата переписал на свой. Теперь Ваш подарок я могу эксплуатировать в любое время. Запись (и перезапись на мой магнитофон) вышла великолепной. У меня очень хороший аппарат. Дает ppp и fff. Звук не "плавает" и т. п. Почему-то не вышли три места. В ц. 37, когда [английский] рожок и другие инструменты доходят вверх до ля бемоль, то это ля ужасно плавает. Причина неизвестна. Недостаточно хорошо звучат удары на первых четвертях в первых двух тактах четвертой части. И совершенно не выходит от 7-го такта после ц. 158 до первой восьмой 4-го такта после ц. 160. Вероятно, звукооператор тут "переподглушил", испугавшись большого fff. Остальное вышло великолепно. Переписал я с Вашей пленки вовремя. Л. Коган сказал, что еще немного, и пленка бы поплыла. Если Вы хотите дольше сохранить пленку, то ставьте ее как книгу. Если пленка лежит, то она скоро испортится <... > А если Вы приобретете хороший магнитофон, то будете иметь много радостей. О том, какое потрясающее впечатление произвел на меня Ваш подарок, писать не буду. Нету слов. Вот уже второй день, как я хожу сам не свой. Спасибо Вам. А то приезжайте в Москву. Вместе послушаем. Привет Ольге Алексеевне. Крепко жму Вашу руку. Еще раз спасибо
Д. Шостакович __________________________
* Речь идет о подаренной Е.Мравинским магнитофонной записи Восьмой симфонии.19.V. 1952. Ленинград Дорогой Дмитрий Дмитриевич. Не могу сказать, как взволновало и обрадовало меня Ваше письмо. Я благодарен судьбе за то, что она дала мне возможность быть близким к Вашей музыке. И самая большая гордость моей жизни связана с исполнением VIII-ой симфонии и тем, что исполнение это удовлетворило Вас. Я не сомневаюсь, что рано или поздно, придет время, когда это Ваше Великое произведение будет жить для людей: иначе быть не может. Привет Нине Васильевне и ребятам. Обнимаю Вас
Ваш Е. Мравинский
P.S. Что до магнитофона, то в дальнейшем обязательно последую Вашему совету и приобрету его.
29.VI. 1952. Ленинград Дорогой Дмитрий Дмитриевич. Я никак не могу избавиться от ощущения, что Вам, помимо указанных Вами частностей, что-то в исполнении Вашей V-ой симфонии 26.VI не понравилось в принципе - в целом. V-ую симфонию мне предстоит вновь исполнить осенью. Поэтому я оч[ень], оч[ень] прошу Вас откровенно и до конца рассказать мне о причинах Вашей неудовлетворенности (если я не ошибаюсь в наличии таковой), чтобы я смог все ошибочное или наслоившееся за эти годы продумать, исправить, и чувствовать себя во время исполнения по-прежнему убежденным в том, что я делаю. Если я ошибаюсь, - не сердитесь за это письмо. Оч[ень] прошу, хоть в нескольких словах, но ответит через Софью Васильевну, к которой мой посланец будет звонить перед тем, как ехать ко мне в Пюхяярви в субботу 5.VII. Крепко обнимаю Вас
Ваш Е. Мравинский
Р.S. Может быть, что-либо огорчило Вас в дирижировании вторым отделением?
24.II.1953. Кисловодск Дорогой Евгений Александрович! Я до сих пор вспоминаю Ваше исполнение моей 7-й симфонии. Память у меня стала плоха, но все же я вспомнил одно обстоятельство. И на репетиции и в концерте в последних тактах третьей части я не слышал в оркестре ноты ми. Звучало так: 
В Ленинграде этого как будто не было. Во всяком случае, это надо проверить. На репетиции, я забыл Вам об этом сказать, думая, что это случайность. Еще раз горячо благодарю Вас за все то, что Вы для меня делаете.
Д. Шостакович
27.II.1953. Москва Я прослушал запись моей 7-й симфонии в исполнении оркестра Ленинградской филармонии под управлением Е. Мравинского. Исполнение великолепное. О записи скажу следующее: я давно не слыхал такой прекрасной записи. Наряду с богатыми динамическими оттенками от рр до fff, следует отметить прекрасное звучание всего оркестра - tutti. Прекрасно звучит оркестр весь полностью, отдельные группы, отдельные инструменты. Звукорежиссер Д.Гаклин вновь продемонстрировал свое большое мастерство и большую музыкальную культуру.
Д. Шостакович
19.IV.1953. Москва Дорогой Евгений Александрович! Я много звонил Вам вчера, после концерта и сегодня, но безуспешно. А сейчас уже время уезжать в Кисловодск. Я еще раз горячо благодарю Вас за вчерашнюю 7-ю симфонию. Последние два Ваших исполнения (ленинградское и вчерашнее) дали мне очень много сил и уверенности в себе. Ваше изумительное, совершенное исполнение убедило меня в том, что иногда я могу сочинять музыку. А ведь это для меня так нужно, что Вы не можете себе представить. Теперь о делах. Прежде всего о кларнете, который я поторопился снять на репетиции (2-я часть, цифра 82, 3-й такт). Я думаю, что восстанавливать его целиком не надо. Мне пришла ... мысль в голову. По-моему, будет хорошо. Если еще раз будете играть 7-ю, то надо попробовать так сделать. Вот о чем мне хотелось Вам написать. В Кисловодске я пробуду до 13-го Мая. В 20-х числах Мая хочу приехать в Ленинград. Хорошо было бы, если бы у Вас нашлось время для встречи со мной, чтобы нам можно было провести часок-полтора и побеседовать о том, о сем. Крепко Вас целую
Д. Шостакович
1.V.1953 Дорогой Дмитрий Дмитриевич Спасибо Вам, спасибо за Ваши слова ласки и внимания. Мы все так нуждаемся в них... Сознанье того, что Вы довольны и бодры - для меня всегда самая большая радость. Спасибо Вам еще раз за то, что Вы есть, за то, что Вы создаете, за то, что мне дано касаться Ваших Созданий. Я звонил к Вам вечером в день Вашего отъезда из Москвы, но уже не застал Вас. В Л[енингра]де почти сразу стал репетировать к 29-му, поэтому, да еще из-за оч[ень] плохого самочувствия (видимо, переутомился) задержался с ответом. Новый вариант кларнетной фразы мне оч[ень] нравится, что до последнего аккорда 3-ей части, то винюсь: верно за волнением прозе вал*. В партитуре уже смотрел: там все в порядке, да и в прежних исполнениях, помнится, аккорд был полный. Оч[ень] прошу Вас непременно телеграфируйте мне число приезда в Л(енингра]д, чтоб я был в этот день в городе. С нетерпением буду ждать нашей встречи. Надеюсь, что Вам хорошо дышится в Кисловодске. Жаль только, что в Санатории Вы живете очень многолюдном: помню, я там очень страдал от шума. В заключение сообщаю Вам, что Ваша VI-я пойдет в будущем сезоне в абонементах Ленинграда и концертах Москвы. Крепко обнимаю Вас, голубчик Дмитрий Дмитриевич. Поправляйтесь хорошенько и приезжайте скорей.
Ваш Е. Мравинский Р.S. Кстати: пойдет в будущем году и VII-ая Брукнера. ________________________
* См. письмо Шостаковича от 24.II.1953.
2[?].VIII. 1954. Комарово Дорогой Евгений Александрович. Завтра мы покидаем Комарово. И теперь я буду безвыездно в Москве. Д.Ф.Ойстрах выучил мой скрипичный концерт. Очень мне хочется его попробовать. 25-го Сентября А.Гаук будет играть мою 10-ю симфонию. Что-то будет? Крепко жму руку
Д. Шостакович
[телеграмма] 24.IX. 1956. Ленинград
Москва Герцена 13 Большой зал консерватории ШостаковичуДорогой Дмитрий Дмитриевич Горячо поздравляю Вас днем Вашего пятидесятилетия Желаю Вам долгих лет жизни здоровья счастья Самое большое мое желание заключается в том чтобы как можно лучше и правдивее передавать слушателям всю силу и глубину все новых и новых Ваших произведений Целую Вас и крепко обнимаю = Ваш Мравинский
24.VIII.1957. Ленинград Дорогой Евгений Александрович! Надеюсь, что Вы благополучно вернулись домой, что здоровье Ваше наладилось, что Вы в полном порядке. Я сейчас живу в Комарово, в полном одиночестве. Дети уехали на Кавказ, Маргарита - в Москву: 26-го у нее начинаются занятия. В последний момент я испугался отослать симфонию* в Кисловодск и отправил ее в Москву. Через две недели партитура будет переписана. Кроме того, я сослал переложение в четыре руки. За это время мы с Вайнбергом ее выучили и смогли играть. Сообщите мне Ваши дальнейшие планы. Очень надеюсь показать Вам симфонию и узнать Ваше к ней отношение. Я бы хотел поступить так: как только будет переписана партитура, я передам ее Вам, предварительно сыграв ее. Поэтому прошу Вас сообщить мне, как я смогу связаться с Вами в 10-х числах Сентября. К этому времени будет готова партитура, и я смог бы к Вам выехать. До 1-го Сентября я пробуду в Комарово, затем, уеду в Москву. Можно ли мне будет послать Вам телеграмму и сможете ли Вы уделить мне время для встречи? Обо всем этом сообщите мне. Мой адрес до 1-го Сентября: Ленинград. Курортный район, Комарово, ул. Кораблестроителей, 20. На всякий случай позвоните моей сестре, и она Вам скажет, где я. Вы уже знаете, что симфония программная. Каждая часть имеет название:
Длительность 55 минут. Все части идут без перерыва. Использовано мною из старых революционных песен. Использовано кое-что из моих поэм и оперетты Свиридова "Огоньки". Вообще при встрече обо всем подробно расскажу и все покажу. Крепко Вас целую
Д. Шостакович Р.S. Мечтаю о репетициях, как о большом будущем счастье
Д.Ш. ________________________
* Речь идет об Одиннадцатой симфонии.
30.VIII.1957. Комарово Дорогой Евгений Александрович! 3-го Сентября я уезжаю в Москву. К тому времени, я надеюсь, будет готова партитура, и мы с Вайнбергом приедем к Вам. Как мы договорились, я извещу филармонию, а она известит Вас о нашем приезде. Было бы очень хорошо, если бы Вы попросили филармоническое начальство, чтобы оно устроило Вайнбергу гостиницу. Итак, до скорого свидания. Обязательно привезите с собой на прослушивание Ольгу Алексеевну, которой передайте мой сердечный привет.
Ваш Д.Шостакович
22.IX.1957. Москва Дорогой Евгений Александрович, очень прошу Вас, как только Вы вернетесь в Ленинград, сообщить мне об этом. Мне очень необходимо встретиться с Вами. После наших встреч в исполнении симфонии многое для меня прояснилось. Как всегда, Вы правы. Но кое-что до сих пор не совсем для меня ясно. И мне совершенно необходимо повидаться с Вами. З-го Октября я уеду в Свердловск. Приеду 7-го или 8-го. Если Вы вернетесь в Ленинград 27-го, то я бы мог к Вам приехать, но с таким расчетом, чтобы 2-го уже быть в Москве.
Ваш Д.Шостакович
[телеграмма] 5.XI.1957. Репино Заслуженному коллективу республики - оркестру филармонии. Дорогие товарищи, примите мою горячую благодарность за великолепное исполнение моей Одиннадцатой симфонии. Спасибо за ваш вдохновенный труд, за подлинный артистизм, за ту огромную радость, которую я испытал и испытываю от встречи с вами и с вашим выдающимся руководителем Евгением Александровичем Мравинским. Желаю вам дальнейших больших творческих успехов во славу советской музыкальной культуры. Горячо вас любящий
Дмитрий Шостакович
19.ХI.1958. Москва Дорогой Евгений Александрович! Ужасно давно Вас не видел. Очень соскучился. Посылаю Вам небольшой подарок. Возможно, что он Вас заинтересует. Это запись репетиции Бруно Вальтера. Когда я был в Англии, я и приобрел эту пластинку, думая о Вас. Крепко Вас целую
Д.Шостакович Р. S. Передайте сердечный привет Ольге Алексеевне. Воля Бунин интересуется Вашим отношением к его симфонии.
Д.Ш.
[открытка] 30.III.1959. Москва Дорогой Евгений Александрович, шлю Вам мою горячую благодарность за великолепную пластинку моей 11-й симфонии. Дай Вам Бог здоровья и всего лучшего за все то, что Вы для меня сделали. 3-го Апреля я приеду в Ленинград на три дня. Очень хочу Вас повидать. Если у Вас будет время и возможность, позвоните мне
Ваш Шостакович
20.II.1960. Москва Дорогой Евгений Александрович! Второй раз пишу Вам о композиторе Тер-Татевосяне. Это очень большой талант. Недавно в Москве исполнялась его 2-я симфония. Мне кажется, что это является произведением выдающимся во всех отношениях. До ухода в больницу (я сейчас в больнице) я раза три Вам звонил, но у Вас никто не отвечал. Теперь решил Вам написать. Если Тер-Татевосян будет Вам звонить или писать, примите его обязательно. Познакомьтесь с его симфониями - 1-й и 2-й. Если Вам понравится, то уделите этим произведениям должное внимание. Лично я предпочитаю 2-ю, но и по поводу 1-й симфонии я уже говорил Вам. Передайте привет Инне Михайловне*. Крепко жму руку
Ваш Д.Шостакович __________________________
* Инна Михайловна Серикова - вторая жена Е.А.Мравинского.
18.V. 1960. Москва Дорогой Евгений Александрович! Спасибо Вам большое за Вашу телеграмму. Мне очень было жалко, что Вы не смогли придти на концерт, и еше более жалко, что я не смог Вас повидать. Т[ак] к[ак] приехал я на один день и сразу после концерта уехал в Москву. Возможно, что в Июне, в начале или в середине, я приеду в Ленинград, и тогда очень бы хотелось бы повидать Вас. Живу я более или менее благополучно, хотя забот и хлопот много. Пытаюсь писать 12-ю симфонию, но пока дело идет плохо. Во-первых, не хватает времени и досуга для размышлений, во-вторых, сказывается и трудность замысла. Крепко жму руку. Сердечный привет Инне Михайловне.
Ваш Д.Шостакович
[записка] 5.IV. 1973. Репино Дорогой Евгений Александрович! Очень жалко, что Вы покидаете сегодня Репино. Очень жалко, что на сей раз Вы не пойдете с нами в кино. Желаю Вам быть всегда здоровым и счастливым, а также большого успеха в Японии.
Ваш Д.Шостакович Передайте, пожалуйста, сердечный привет Александре Михайловне.
Д.Ш. ИЗ ДНЕВНИКОВ1944 1.ХII. Остался дома и весь вечер занимался: проиграл почти всю Девятую Брукнера (обидно, как забывается - в частности, трудность темповых нюансов третьей части). Затем начерно продумал и восстановил форму и драматическую линию Восьмой Шостаковича (потрясает с каждым разом все глубже, особенно линия первой части. Линия Великого ужаса...). 2.XII. Днем дома, занимался Восьмой Шостаковича. 3.XII. Приезд Шостаковичей. и вечером они у нас. 5.XII. Вечером охватила растерянность от осенившей неправильности исполнения [...] во вступительных тактах и "незнания" - "до последней возможности" ряда мест. Вскакивал в рубашке - проверял. 6.XII. С 11 до 1 с 1/4 ч[аса] по всей симфонии - доделки (и в начале [...]). И генеральная третьей, четвертой и пятой частей (очень чисто) - восторги присутствующих (долго повторял партитуру) - на душе беспокойно. <...> Очень крепкий сон. Пробуждение - одно из редких, и давно не бывшее - из цикла "полных счастья". Причина - сон: вечерняя, в золотых облачках и тиши - как наяву с жадностью увиденная - благостная улица Медведкова у избы Авдотьи: затем алмазная слезинка в глазу против света лампы и какой-то светлый маршок, доносящийся одновременно откуда-то из другой квартиры. 1952 Лето (Медведково. Тверская обл.) ...застал конец кино-картины "Пирогов". От игры Скоробогатова и, особенно, музыки Шостаковича пахнуло (как чем-то забытым) Большим Искусством. До чего же огромен дар Шостаковича! Сколь великолепны, неожиданны обобщения, создаваемые им, как бы случайно, как бы помимо собственной воли! Обобщения эти далеко перерастают образ данного действия, тему, которые становятся в итоге лишь поводом для гигантских высказываний... И какое чутье в пропорциях, приемах, "составе" и "работе" музыки там, где она - один из элементов синтетического искусства (здесь - кино). Какой идеальный, слиянный "контрапункт" образуется из музыки и зримого действия! Вспомнить, хотя бы, сцену ожиданья нашей армией боя (под Севастополем) и следующую за этим (после взрыва) сцену атаки наших войск, где звучащее вначале простое tremolo sui ponticello с pizzicato басов piano создает неописуемое напряженье; где незаметно появляющиеся в pizzicato интонации I-V ступеней минора, чередующиеся с таковыми же параллельного мажора, несут жуткие элементы "со святыми упокой" и, нарастая, превращаются затем в неистовый Гимн неизбежности, в какую-то Песнь Песней Всеисчерпывающей Неотвратимости!.. 1953 31.I. Мельничный ручей (под Ленинградом) Если бы не "знать" и не надеяться, - каждое расставание людей было бы, как смертный час: ведь только предположительность "знания" и только надежда на "вероятность" благополучия отличают, пусть даже самую краткую разлуку, от вечной. 8.II. Дома Седьмая с[имфония] Шостаковича. После записи в январе, которой не "освежил" ощущения вещи, - совсем потерял я "атмосферу" и "необходимость". Пришлось тщательно теперь все восстанавливать! 15.IX. Размышления над темпами (=формой!) Мейстерзингеров. Перелистнул Шестую симфонию Шостаковича (великое произведение!) 17.ХII. Десятая Шостаковича. Впервые в мире (очень успешно). 18.ХII. Повторение вчерашнего (не только успешно, но и действительно хорошо). 1956 3.II. Репетиция Доработка и прогон "Оберона". Генеральная Моцарта и Шостаковича (Шостакович сказал: "Дух захватывает"). 4.II. Концерт Шостакович. Скрипичный концерт. Первый раз в Москве*! * 4 и 5 февраля в Москве впервые прозвучал Первый скрипичный концерт Шостаковича в исполнении Д.Ойстраха и Государственного симфонического оркестра СССР под управлением Е.Мравинского4.V. Репетиция Проработал Моцарта В-dur и прогнал вторую ч[асть] Шостаковича. Шост[акович] был на всей репетиции. Остался очень доволен. 5.V. Репетиция Кровавая проработка Концерта Шостаковича с Ойстрахом. 6.V. Концерт
Моцарт - Симфония В-dur. 11.V. Концерт Моцарт - Симфония Еs-dur, Чайковский - Пятая симф[ония] (прошло удачно: был американский скрипач Стерн - выражал восторги). 17.V. Концерт Моцарт - Симфония В-dur; Чайковский - "Франческа" и Шестая симфония (на концерте был Венский антрепренер Р.Гамсъегер с женой Вильмой Липп. Тоже выражал восторги: "Sie werden den Vogel erschiessen!" Прошло действительно хорошо). 18. V. У меня Шостакович со своей болью из-за плохого исполнения К.Кондрашиным Пятой симфонии и Фортепианного концерта 16.V (вечером - на авторском концерте; действительно, очень плохо). 13.IХ. Сидел с Пятой симфонией Шостаковича. Тщательно восстановил интонационно-гармоническую ткань первой и второй част[ей]: заново осознал "текст" музыки. 
На премьере Четырнадцатой симфонии, поставленной Рудольфом Баршаем. В артистической ложе: верхний ряд (слева направо) - Д.Шостакович, И.Шостакович; нижний ряд (слева направо) - А.Петров, Н.Петрова, Е.Мравинский, А.Вавилина-Мравинская, М.Д.Шостакович (сестра композитора)1973 23.III. Репино Приехали Шостаковичи. После завтрака лесом - к ним. День безсолнечный, но налитой, слепящий белым светом. За ночь выпало много снега, в лесу пушистая целина. Ни следочка. Идти трудно: из-за снега, да и с дыханием у меня совсем паршиво... Пройду немного, постою, отдышусь, бреду дальше. Шостакович встретил тепло. В коттедже уютно. Ирина - налитая, возмужавшая. Дали кофейку, виски. Шостакович тревожно жалуется на ухудшение в ногах и руках, и на впервые в жизни столь длительный перерыв в творчестве: "Два года не написал ни нотки... Вот и не пью, - а все лежу в больницах. Хочу начать пить. Вот давайте с Вами выпьем как-нибудь"... |
- Наша беседа будет предварять исполнение Восьмой симфонии для огромной телевизионной аудитории. Что Вы хотели бы сказать тем людям, которые будут слушать эту прекрасную трагическую музыку?
- Трудный вопрос, конечно. Что они должны, по- моему, ощущать в начале? Все три симфонии - Пятая, Шестая и Восьмая - начинаются с такого мощного тезиса, изложенного у струнных, очень категоричного и, как ни странно, могущего трактоваться и как вопрос, и как тезис.
После изложения тезиса начинается музыка, которая производит впечатление бесплотной, отлетающей, тишайшей и нежнейшей. И первая часть Восьмой симфонии в конечным счете сводится к тому, что теперь из этого бесплотного, тончайшего материала длительно растет, вырастает и приходит к своей трагической кульминации то, что можно было бы назвать предельным усилием человеческого духа к чему-то... И это творческое чудо композитора. Начиная от бесплотного и кончая кульминацией, все можно нанизать на этот стерженек единой кульминации. Это чудо! Я даже затрудняюсь назвать Вам другое произведение, которое держалось бы на таком композиционном принципе.
Это по поводу первой части.
Интересен очень финал симфонии - пятая часть. Тоже начинается тихо, мерно с solo фагота; также растет, превращается в очень контрастный материал. Можно его ощутить как разрушительный, но ему это не удается, и симфония кончается на сей раз тишайшим и светлейшим. Очень светлое растворение и уход.
Любопытно, что это одна из немногих музык Шостаковича, которую можно назвать пасторальной. И когда начинается пятая часть, полное впечатление, что вы вступаете в мир почти что идиллический. Но потом вторгается совершенно посторонний материал. Все это развивается, конфликтует, ассимилируется и, я уже говорил, все это успешно нисходит, но на сей раз не к мертвому, беззвучному и холодному, как в начале симфонии, а к просветленному - к теплому и вознесенному. Оно, возносясь, и исчезает...
Вторая, третья и четвертая части для меня являются как бы трио двух крайних основных частей. Вторая часть - это... трудно ее характеризовать словами, там много гротеска, всяких выходок - резких, жестких. Но она, так сказать, имеет второстепенное значение.
Третья часть - так называемая токката. Я бы сказал, что это можно назвать - "неумолимостью бытия"; его подчас страшные наскоки и давление, он тоже, как он любит, достигает своей кульминаций и попадает в четвертую часть.
Четвертая часть - истинное чудо. Это, действительно, как Асафьев писал после в своей заметке об этой симфонии: "...таинственнейшие глубины бьющегося человеческого сердца"... Она большая, длинная, но воспринимается как очень короткая, потому что она так обволакивает слушателя, что слушатель себя теряет. Я хорошо помню, когда я слушал ее у него дома в первый раз на рояле, я испытал такое чувство, что как будто это все во мне самом зарождается и течет в той таинственной тишине, в таком покое отстраненности, и в этом спасение от всего или когда-то в будущем грозящего. С точки зрения композиционного приема эта часть - четвертая медленная часть. Она удивительна тем, что она - камерное сочинение... для 106 человек - для сотни людей тончайшее к а м е р н о е (разр. наша - А.В. ) произведение - пассакалия <...>
- Хорошо известно, что Восьмая симфония посвящена Вам лично, что первое исполнение было в Москве в 1943 году. Вы специально для этого из Новосибирска приехали. Как произошло это посвящение?
- Дважды меня вызывали из Новосибирска в Москву участвовать в очень торжественных событиях: 50 лет со дня смерти Чайковского и премьера Восьмой симфонии. Я тогда ее ставил с Государственным оркестром Союза ССР. Условия в Москве в то время были не такие легкие в бытовом отношении. И, конечно, когда я приступил к работе, оркестр меньше всего ожидал, что ему преподнесут такой трудности во всех отношениях материал. И должен сказать, что первая репетиция доставила мало удовлетворения мне и коллективу. Но я был молод. У меня хватило сил... Правда, и репетиций было очень много - репетировали две недели. И вот однажды, когда мы репетировали финал, как раз это место с фаготом (высокий фагот - труднейшее место!), у нас не совсем получалось. Мы сделали антракт. Я соскочил вниз с высокой эстрады и стал ходить взад-вперед между рядами. Дмитрии Дмитриевич, бедненький, тоже все время ходил взад-вперед. И мы. как два поезда, встречались, встречались... Потом он вдруг остановился и подошел ко мне. сказав: "Я прошу разрешения посвятить Вам эту симфонию". Я, конечно, не помню, что я ответил тогда, но это было самое большое счастье в моей жизни. Он тут же написал на партитуре своим малопонятным почерком: "Посвящается Евгению Александровичу Мравинскому"...
Затем, в конце этой партитуры я стал записывать все исполнения этого произведения - подряд. И рядом с каждым - автограф композитора.
- Буквально все?
- Буквально все. Для Дмитрия Дмитриевича это произведение тоже было чем-то особенным - ведь он ни разу не пропустил ни одного его исполнения - ни московских, ни ленинградских, ни заграничных - всюду есть его подпись, за исключением последних двух разов. Один раз его не было при жизни - это 31-е исполнение в Ленинграде 17 ноября 1967 года (в скобках записано: "Шостакович с переломом ноги в Москве, его будут учить ходить"...).
Это - страшная партитура, измызганная, издерганная и плохо переписанная... Я так по ней и дирижирую. И буду по ней дирижировать, пока буду жив, пока она не развалится или пока я не развалюсь <...>
С Дмитрием Дмитриевичем Шостаковичем мы прожили вместе много десятилетий. Оба жили и живем в музыке. Шостакович - гениальнейший композитор нашего времени, был и есть истинным летописцем.
Я тоже прожил многие годы в этой же самой жизни, и поэтому мне кровно близко все, что им создано, все, что им отражено в его симфониях - в его музыке вообще. Трудностей, с которыми я сталкивался подчас в работе с другими авторами, здесь я не встречал. Передо мной открывалось то, что я уже давно сам знал. Мне оставалось только мобилизовать все свои силы. И мне казалось, что их всегда не хватало для того, чтобы воплотить исполнительски то, что создано композитором.
В своей статье из сборника, посвященного 60-летию Шостаковича, я об этом пишу и указываю на то, что Пятая симфония, как никакая другая, подвергалась трансформациям, видоизменениям и проделала, с моей точки зрения, своеобразный рост. Почему так ПОЛУЧИЛОСЬ?
Во-первых, я был молод и Дмитрий Дмитриевич тоже был молод. У него был поиск метрономов. Мы их искали вместе. Кое-что нашли. Метроном - штука проблематичная. Поначалу довольно длительное время я старался следовать ему. Сейчас и следа не осталось от этих метрономов, потому что каждое исполнение симфонии приводило к корректировке - не только темповой, но и касающейся охвата целого. Это относится и ко вступлению первой части, к темпу второй части и к финалу. Пожалуй, меньше всего изменилась медленная часть, хотя и там появилось то, что принято называть большей свободой. Но свобода эта явилась, конечно, результатом сознательного - осознанного процесса. В итоге Пятая симфония 37-го года и сегодняшняя существенно разнятся.
Должен сказать, что я еще не осознавал всего величия и ответственности, которые упали на мои плечи. Если бы я их осознал, я не знаю, взялся бы тогда... Если бы я мог предвидеть всю перспективу пути этой потрясающей фигуры и этого человека - Шостаковича...
Конечно, молодость помогает...
С Дмитрием Дмитриевичем о музыке мы говорили, может быть, буквально несколько слов, за исключением Пятой симфонии... Все остальные симфонии уже не подвергались обсуждению. И методику, которую я применил в Пятой, - "потрошить" бедного автора: "А что Вы тут хотели? А тут Вы как хотели?", я оставил. Я просто входил в партитуру, как только мог, и потом ее играл. Когда мы сидели за роялем, я по лицу видел: то или не совсем то. Малейшее "не совсем то" Дмитрия Дмитриевича повергало в состояние совершеннейшего отчаяния. Он не говорил, в чем дело, но я же понимал, почему...
...Осенью 1971 гола я имел радость и счастье жить в Репино в Доме творчества композиторов, в то время, когда там жил Дмитрий Дмитриевич. Он заканчивал свою Пятнадцатую симфонию. Работал огромное количество часов в день. Я никогда не забуду вечерний час, когда я проходил однажды мимо его коттеджика.
Были густые сумерки. В окне стояла лампа под зеленым абажуром, небольшой ее луч светил на голову Дмитрия Дмитриевича, на его плечи, на руки и голову, которая все время поворачивалась то налево, где был черновик, то направо, куда он заносил ноты в чистовик.
Такое было впечатление, что он стремится не потерять ни одной доли секунды. Это была Работа. Он совершенно отсутствовал. Для него не существовало в это время ничего. И вот этот кадр: густые осенние сумерки, окно, освещенное лампой с зеленым абажуром, и лицо, столь дорогое и знакомое, уткнувшееся в ноты, я никогда не забуду. Это был Большой час, который длился несколько минут.
В 1973-м мне опять посчастливилось. Я жил там же, в Репино. И Шостакович - тоже. Первая наша встреча чуть-чуть меня встревожила - он жаловался, что довольно давно ничего не сочиняет. Прошло 2-3 дня, Ирина Антоновна мне говорит: "Дмитрий Дмитриевич пишет". - "Что, что он пишет?" - "Квартет. Уже первая часть окончена". Я был счастливым свидетелем рождений двух новых произведений.
Пятнадцатая симфония, которую я бесконечно высоко ценю и которую, насколько только возможно буду делать, с каждым следующим исполнением открывает для меня все новые и новые подтексты. Она тем более трудна для выявления этих подтекстов, потому что нотное начертание чрезвычайно просто: иногда лаконизм доведен до аскетизма...
В связи с исполнением Пятнадцатой симфонии мы встретились прямо на репетициях. У нас обычно был такой метод: композитор сидит на репетиции, нас не останавливает, а в партитуре, по ходу делает свои заметочки. Потом, в антракте или после репетиции лучше, (в антракте не до этого), я открываю партитуру и делаю пометки по замечаниям автора. В следующий заезд (у нас, у музыкантов в оркестре, отрезки рабочего времени называются "заездами" - такая традиция) мы делаем то, что хочет автор, и постепенно ликвидируем те дефекты, которые существуют, по его мнению.
Пятнадцатая симфония - одно из сложнейших, глубочайших и труднейших произведений. Вникать в музыку надо медленно снимая слой за слоем и обнаруживая все новые и новые подтексты.
Первая часть многотемна, и все темы срабатывают, как действующие лица в опере. Кто-то придумал сравнение с игрушечным магазином - это чепуха! Пресловутая цитата из "Вильгельма Телля", хотя формально и ассоциируется с этаким веселым бодрячком, на самом деле выступает здесь как тема рока: все действие периодически натыкается на появление этого "тихонького" материала, препятствующего жизни.
Можно сказать, что в симфонии не четыре части, а первая, вторая, четвертая. Третья же - скерцо-интерлюдия, где автор появляется в некоей маске... А заканчивается сочинение деликатным вопросом и истаиванием - уходом в бесконечность...
Публикация и комментарии
А.Вавилиной-Мравинской
|